Осквернённый дар

Осквернённый дар

Взбираясь на высокую часть горы Трёх Братьев, Ма’Арат споткнулся и едва не сорвался в пропасть. Сердце на миг остановилось, холодный пот выступил на спине, но он кое-как удержался правой рукой, пальцы которой свело судорогой, — и, подтянувшись, схватился за более надёжный уступ. Костьми чувствовал, как под ногтями скребёт каменная крошка, как ледяная боль пронзает плечо, но он не посмел разжать хватку. Сильный ветер со снегом мешал подниматься выше, словно сами небеса шептали ему сквозь ураган: «Остановись, не смей, не надо». Стужа вгрызалась в лицо, слепила глаза, рвала одежду, но он, стиснув зубы, продолжал карабкаться — метр за метром, локоть за локтем, — пока наконец не выбрался на самую вершину.

Там он, обессиленный, поправил меч на ремне, отряхнулся и рухнул прямо в снег, чтобы перевести дух. Лёгкие горели, будто в них насыпали раскалённого пепла; мышцы дрожали мелкой, изнуряющей дрожью. Вымотанный подъёмом, длившимся несколько дней, он лежал неподвижно, прижимаясь щекой к холодной крупе, и считал удары сердца, чтобы успокоить их бешеный бег.

Час спустя ветер стих, и снег перестал падать. Наступила такая тишина, что Ма’Арат слышал, как где-то далеко внизу осыпается мелкий камень. Он медленно поднялся на ноги, чувствуя, как колени ещё подрагивают от напряжения, и устремил взгляд на земли Варселя, расстилавшиеся под ним.

Именно здесь, на этом самом месте, они с Радл’и вдвоём смотрели когда-то на эти просторы, затаив дыхание от восхищения. Перед ними открывались потрясающие поля, переливающиеся золотом диких злаков, и горы, чьи вершины купались в сиянии. То место стало для них домом, колыбелью всех их приключений. Они поклялись тогда друг другу: всегда быть рядом, поддерживать тех, кто слабее, и становиться сильнее, чтобы защищать эти земли. Земли, которые однажды станут домом для всех народов — местом процветания и счастья. Каждое слово той клятвы до сих пор отзывалось в груди глухой, щемящей болью.

— Привет, братишка, — произнёс Ма’Арат, стоя у самого обрыва. Голос его был тихим, но ветер уносил слова вниз, в долину. Он смотрел на те же самые земли, но теперь они были окутаны туманом и смертью. — Уже год прошёл после того, как тебя не стало. Мы… вроде победили, но радости в глазах ни у кого нет. Словно вместе с тобой ушла вся радость у людей, и сам свет покинул их.

Он помолчал, чувствуя, как горло сдавливает тугой ком.

— Всем очень тяжело приходится, даже на новом месте. Иногда, выходя на балкон, я слышу плач из домов тех, кто потерял всё. Вижу лица, смотрящие только вниз, — словно мёртвые, они бродят среди остальных. К сожалению, таких очень много.

Ма’Арат опустил голову, пряча глаза. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль сейчас казалась пустяком.

— Когда магия обрушилась, она наполнила собой все земли. Многие люди, животные и даже предметы стали волшебными. Это пугает и взрослых, и детей. Те, кто не умеет управлять магией, случайно калечат и убивают других. А некоторые уже пытаются захватить эти земли. Но я решил не вмешиваться. Думаю, они сами справятся… Наверное, это правильно. Я не знаю.

Он вздохнул, и дыхание вырвалось облачком пара в морозный воздух.

— В общем, без тебя тут всё рухнуло. Мы все надеялись на твоё возвращение. Ты ведь любишь появляться в самый нужный момент, шокируя всех своим присутствием.

Тихий смех вырвался из груди — горький, похожий на кашель. Ма’Арат покачал головой, вспоминая, как Радл’и в последний раз неожиданно возник на пороге, весь в дорожной пыли, но с неизменной лукавой искрой в глазах.

— Я знаю, Радл’и, — сказал он уже твёрже, хотя внутри всё сжималось от тоски. — Я знаю, что в момент, когда ты будешь нам нужен, когда всё начнёт рушиться, ты поможешь. Появишься. Потому что ты нужен. Нужен мне.

Он сдерживал слёзы, и это усилие отдавалось тупой болью за переносицей. Посмотрел направо, туда, где когда-то стоял Радл’и, и улыбнулся — той улыбкой, которая бывает только у тех, кто продолжает верить.

— Я буду ждать, братишка.

С этими словами Ма’Арат начал долгий спуск вниз, осторожно переставляя ноги по скользким камням, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тяжестью в сердце.

Спустя полтора дня он оказался у подножия горы. Сильный туман окутывал всё вокруг плотным, ватным покрывалом, в котором тонули очертания скал и деревьев. Видимость упала почти до нуля; мир сузился до нескольких шагов. Воздух стал липким, тяжёлым, пропитанным запахом сырой земли и гнили. В тумане слышались голоса погибших. Они звали, просили убить их или, наоборот, присоединиться к ним, обещая забытьё и покой. Шёпот забирался под кожу, вызывая озноб.

— Прочь, — прохрипел Ма’Арат, заметив прямо перед собой длинные, неестественно бледные лапы, тянущиеся из мглы. Они скребли по камням, пытаясь схватить его за ноги, поглотить.

Он не обратил внимания на голоса, хотя мурашки бежали по спине, а в ушах застыл мёрзлый звон. Достав из сумки трут, он зажёг факел, и маслянистое пламя на мгновение отогнало тьму. Поправив лямку сумки, он шагнул вперёд, в сторону города Варсель.

Блуждая один по этим проклятым землям, Ма’Арат с каждой минутой всё острее чувствовал, что ступает по тем же местам, что и в страшном видении. Тогда он был обречён видеть смерти друзей и всего живого, но сам не мог умереть. Теперь он шёл, пытаясь найти уже своё место в этом мире, который продолжал рушиться на части.

Сами же земли, облачённые туманом, менялись прямо на глазах. Они становились чернее, пропитывались страхом, жаждой мести и смертью. Почва, окутанная болью, не выдерживала этой силы и начинала трещать. Появлялись трещины — сначала маленькие, как паутина, потом всё шире, — и из-под земли начинали расти странные мёртвые цветы с острыми, как кинжалы, шипами. Они тянулись к свету факела, клацали бутонами, наполненными чёрным соком. Скверна пожирала всё, до чего могла дотянуться, но не смела коснуться Ма’Арата: он шёл сквозь неё, как живое напоминание о том, что было утрачено.

Возле города Варсель он подошёл к месту, где были похоронены его близкие и друзья. Здесь же упокоилась и Неллпер, а рядом с ней виднелась ещё одна небольшая могила, у которой лежала странная игрушка — потрёпанный тряпичный зверёк с пуговичными глазами. На земле стоял разбитый фонарь, давно уже потухший, треснувший от времени и той тёмной силы, что пропитала эти края.

Ма’Арат опустился на колени, ощущая, как холод от сырой земли пробирается сквозь ткань штанов. Руки слегка дрожали, когда он достал из сумки масло и, заправив фонарь, зажёг его снова. Пламя дрогнуло, ожило и мягким светом озарило могильные камни, возвращая им хотя бы видимость жизни.